Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

и мне пришлось пировать среди мёртвых по следам Габриэля, если я надеялась выстоять против Вечного Короля. Как бы то ни было, мы всё ещё были изголодавшимися, когда вошли в тот собор. Но выбора у меня теперь не было, кроме как сражаться бок о бок с моим проклятым братом.

Она злобно глянула на брата, чёрные глаза полнились.

— Один последний танец, по старой памяти.

— Я смотрел, как она падает сквозь тьму, — сказал Габриэль. — Бьёт по горлу Вечного Короля, её кровавый клинок раскалывается на куски. Я слышал, как трескается тот мрамор сквозь шипение проклятия Восса, гимн моего громыхающего пульса. Жажда моя была теперь спущена с цепи, зверь получил волю, но святая кровь Диор залечила всякий след побоев, что задал мне Восс. И, со всякой веной поющей, со всякой каплей меня, омытой святым пламенем, я поднялся на ноги.

Пейшенс вскрикнула, голос ярок от страха, пока я шёл к Воссу. Я видел ужас в глазах моего ангела, и сердце моё упало, когда я понял, что она боится.

Не за меня. За него.

— Папаша Фабьен!

— Пейшенс, назад! — взревел я.

— Стой, ты сделаешь ему больно!

— Делай, что велено, jeune fille!

Дочь моя сжалась обратно в тени, страшась за сира, что любил её эти последние несколько лет, но послушная отцу, что вырастил её из детёныша. Я взглянул на Диор, приближаясь к Фабьену, всё ещё пригвождённую к тому ненавистному грёбаному колесу. Глаза её были теперь открыты, веки тяжелы, но она потеряла столько крови. Оглядевшись, я приметил одинокую фигуру, прячущуюся за разбитой колонной, всё ещё страшившуюся покинуть своего господина, — трусливого ублюдка, что вскрыл спину Диор той проклятой серебряной плетью.

Я настиг его, когда он попытался бежать, свернув ему шею голыми руками. И, подхватив ту серебряную десятихвостку, всё ещё влажную от крови Диор, я обернулся к схватке.

— Мы с Воссом схлёстывались, — сказала Селин. — На расколотом камне. И, хоть я и чувствовала слабо руку моего старого мастера, что направляла мою, я вскоре поняла, в какой я опасности. Вечный Король двигался, точно ртуть, жидкий в своей грации и силе. И более того, как я ни старалась держать его вовне, мой ум был его, чтобы грабить. Он видел мои удары, прежде чем они падали. Насмехался над моими финтами, прежде чем я их бросала. Против врага, что может читать твои мысли, не может быть победы. По крайней мере, если стоишь в одиночку.

Детьми мы впервые выучили эту песнь. Сражаясь вместе у горна моего папы. Большинство детей, учась драться, бьются друг с другом, историк, но мы с братом никогда того не делали. Вместо того мы вставали спина к спине, сражаясь с незримыми легионами воображаемых врагов.

— Всегда в меньшинстве. Никогда не уступая.

Последний угодник-среброносец вздохнул.

— Всегда Львы.

— Но, хоть и не в меньшинстве, — продолжила Селин, — здесь мы были слабее. И даже с той окровавленной плетью, что он пустил в ход, проку от Габриэля было мало. Кистень был слишком неуклюж, его длина — слишком коротка, и, хоть он раз или два и подошёл близко к тому, чтобы попасть в цель, его вскоре отшвырнуло назад, распоротого от паха до шеи когтями Восса.

Габриэль вскрикнул, падая, кишки выпирали сквозь разрывы в его коже. Вечный Король обернулся обратно ко мне, содрогаясь, пока слизывал кровь моего брата с пальцев.

— Долго буду я смаковать конец брата твоего, сангвимантка. Но тебя я схороню быстро.

Он наступал, когти капали красным.

— На этой самой земле я сразил основательницу твоего проклятого культа. Как мнится тебе, что какой-то никчёмный щенок устоит против того, кто разорил первую Отступницу и её мечту?

Его когти пронзили мою грудь.

Его пальцы сомкнулись вокруг моего мёртвого сердца.

— Передай нежные проклятья моему господину в аду.

И через плечо Восса я увидела, как поднимается мой брат.

— Нутро моё было распорото, — сказал Габриэль. — Но, придерживая его одной рукой, я, шатаясь, поднялся на ноги. Я потерял тот проклятый кистень при падении, и оружия не осталось, кроме одного. Я был в ужасе, извлекая её из ножен, — подругу, что прошла со мной через кровь и огонь. Пьющая Пепел сломалась о кожу Восса, когда была цела и невредима, а теперь не была ни тем ни другим. Песнь её была ломкой, разбитым серебром, — тот же напев, что она повторяла с тех пор, как сестра моя её разбила, звенел в чертогах моего ума.

«Жив эш’надай дов нем да».

«Четыре столовые ло-ло-ложки масла».

«Я они я? Мы нас кто?»

Голова Диор свисала низко, глаза вновь закрыты. Тот страшный разрез на горле затянулся теперь, но её обескровили почти до синевы, чаша пред ней была полна лучшим из неё.

И в неё я вонзил свой сломанный клинок.

«Жив эш’надай».

«Четыре ложки».

«Я они я?»

Я метнулся Воссу в спину, но глазами Селин он видел, как я иду. Не удостоив меня и взглядом, он шагнул в сторону, и я едва не сразил сестру тем ударом. Но он был вынужден хотя бы разжать хватку, предательское сердце Селин всё ещё в её груди. Восс отполз назад, не сводя глаз с моего сломанного клинка, что капал кровью Диор.

— Папа́!

— Назад, Пейшенс!

— Прошу, не делай ему больно!

— НАЗАД!

— Глупец, — усмехнулся Восс. — Ни один рождённый женщиной не может меня сразить.

Я сплюнул на землю, наступая на чудовище, что разрушило мой мир.

— Я Габриэль де Леон, — сказал я ему. — Спаситель Нордлунда. Меч Державы. Освободитель Трюрбале и Избавитель Тууве.

Я почувствовал тогда, как невеста моя обвивает руками мою талию, гладкая и прохладная.

— Я последний сын Лорсона. Овдовевший муж. Скорбящий отец. Я всё, чем ты меня сделал, и более, Фабьен. Но я уж точно не человек.

Я вскинул свой сломанный клинок, слёзы жгли мне глаза.

— Я лев.

Селин скользнула сквозь тьму, окровавленный клинок капал в её руке, пока она крадучись обходила его с фланга. Наши глаза встретились, она кивнула один раз, мои вены пылали ярко.

И вместе мы ринулись.

Фабьен Восс был созданием, что прожило тысячу лет. Для того, кто побывал всюду, сделал всё, ощутить нечто новое было глубочайшим его желанием. И я видел, что он наконец получил, чего хотел. Ибо, хоть грация его была несравненна,